[Воспоминания]

[О семье Аскнази]

Шестидесятые годы прошлого столетия были временем общего пробуждения России после крепостного режима Николая 1. Крымская война заставила русское правительство понять, что культурная и связанная с ней техническая отсталость страны по сравнению с западноевропейскими государствами, подрывает авторитет нации, создает угрозу целостности ее государственных границ.

Правительству поневоле пришлось ступить на путь реформ. Было отменено крепостное право, реформировано общее гражданское законодательство, система судопроизводства, воинской повинности, народного образования и ряд других законоположений, имеющих целью задерживать культурное развитие русского народа.

Новые веяния не могли не коснуться законодательства о еврейском населении России. Евреям было предоставлено ряд существенных льгот. Еврейские дети были допущены в государственные учебные заведения, что означало приобщение евреев к русской культуре, и они также получили, хотя и ограниченное право селиться в исконно русских районах, вне пресловутой «черты оседлости».

Как уже упоминалось, Лев Самуилович одним из первых воспользовался правом выезда из черты оседлости и уже в 1869 г. выехал в Петербург, взяв с собой своего старшего сына Моисея и оставив временно в Полоцке остальных членов семьи.

Моисею Аскнази к тому времени было 19 лет. Он, как и все еврейские мальчики того времени, до 19-ти лет учился в хедере, но в отличие от других еврейских детей Моисей Аскнази умел правильно говорить, читать и писать по-русски. Этому научил его высококультурный Лев Самуилович. Кроме того молодой Аскнази учился бухгалтерии под руководством частного учителя.

По приезде в Петербург Моисей Аскнази поступил на курсы бухгалтерии, по окончании которых ему удалось получить место младшего бухгалтера в Петербургском театре оперетты. Жалование там он получал очень маленькое, но это был первый самостоятельный заработок.

Так прошло около 2-х лет, в течение которых остальные члены семьи Аскнази: жена, дочь и младший сын также переехали в Петербург.

Моисею Аскнази шел 21-ый год. По тогдашнему обычаю ему пора была жениться. Занялась этим делом из любви к искусству родственница семьи Аскнази, старуха Эфрон. Ее дочь Мина Абрамовна была замужем за Самуил Мироновичем Малкиелем. У брата Самуила Мироновича была 16-тилетняя дочь Бася. Вот ее-то старуха Эфрон и решила сосватать Моисею Аскнази. Отправилась она в гости к Аскнази и, сидя за чайным столом с хозяйкой Ревекой Соломоновной (Р.С.Аскназий), повела разговор о том, что Лев Самуилович недостаточно заботится о будущем сына, а может быть, просто не знает, как его в дальнейшем устроить. Вот если бы Моисей женился, взял бы за собой девушку из хорошей, богатой семьи, тесть бы сумел помочь зятю подыскать настоящий заработок, завоевать себе положение. «И подходящая девушка у меня на примете имеется», ворковала любительница сваха, это дочь Бориса Малкиеля – Бася, «семья Млкиелей, вы сами знаете, прекрасная, девушка красивая, здоровая, в страхе божием воспитанная и, что по нынешнему времени особенно важно, Малкиели, которые всегда были богаты, теперь с каждым днем богатеют, они взяли в интендантстве большие подряды, очень выгодные. Дело у них расширяется и, конечно, там найдется работа для зятя.

Такие речи пришлись Ревекке Соломоновне по-сердцу, она ухватилась за предлагаемую сыну партию и взяла на себя инициативу переговоров. Не надеясь на мужа, который и по нраву и по общему культурному уровню был очень далек от разговоров о сватовстве. В один прекрасный день будущие свойственники сошлись у старухи Эфрон, посидели, поговорили, закусили и, не спрашивая ни жениха, ни невесты, написали «тноим», договор о помолвке: такой-то мол, Моисей Львович Аскнази обручается с девицей Басей Берковной (Варварой Борисовной) Малкиель и обязуется, женившись, приложить все старания к тому, чтобы содержать ее не хуже чем она жила у отца.

Таков был обычный текст «тноим». Зачастую, в него вписывалось, сколько за невестой дается родителями приданого – денег, платьев, перин и т.п. и что в случае развода не подлежит возвращению семье жены. Иногда в «тноим» также вписывалось, что родители невесты или жениха – это реже – обязуются взять на свое содержание молодых на 2-3 года. Это называлось взять «на кошт». Были ли такие прибавления в договоре о помолвке моих родителей, не знаю. Думаю, что нет.

Окончив дела в Петербурге, Борис Миронович Малкиель накупил семье подарки и незадолго до осенних еврейских праздников вернулся в Динабург, где тогда проживала его семья. С Аскнази он договорился, что Моисей Львович приедет посмотреть свою нареченную во время праздников.

Приехав домой, дедушка Борис Миронович передал жене купленные для нее подарки, затем вынул из чемодана и передал младшей дочери Анне материю на платье и ботинки. Старшая ждала своей очереди и, наконец, спросила: «а мне что, папа?» Тебе, вот, тоже на платье, и я тебе привез «тноим». Твоя будущая свекровь прислала тебе колечко с бриллиантом; вот оно, смотри, а жених – Моисей – приедет на днях к празднику. Ты его видала, он в прошлом году приезжал в гости к твоей тетке Мере Гордон. Старуха Эфрон его очень хвалит. Невеста в слезы: «Я его почти не видала». Отец стал ее уверять, что жених молод и хорош, он и умный и добрый. Словом, отец сказал все, что в таких случаях говорится. Дочь все-таки несколько дней проплакала, пока не приехал жених; приехав, он сумел ей понравиться и, когда погостив у будущих родственников пару недель, он уехал в Петербург, девушка уже была в него влюблена.

Так как семья Бориса Малкиеля покидала Динабург (современный Даугавпилс) и переселялась в Москву, то свадьбу было решено отложить до весны и сыграть ее в Петербурге, где Бася (Варя) уже останется в новой семье.

В течение зимы нареченные обменивались письмами, причем мама мне как-то призналась, что ей было очень трудно сочинять письма к малознакомому жениху. Она не знала, ни что писать, ни как писать.

Жениху было легче. Его письма, как мама мне рассказывала, состояли почти целиком из описаний Петербурга и его наблюдений над русским населением.

За зиму семья Бориса Малкиеля распродала и раздарила свое несложное имущество. Они в то время богатели и ехали через Петербург в Москву на более богатую, более широкую жизнь.

Весною 1870 г. в г. Санкт-Петербурге, как тогда официально назывался теперешний Ленинград, состоялось бракосочетание моих родителей Моисея Львовича Аскнази и Варвары Борисовны Малкиель.

Отцу в это время был 21 год, а матери еще не минуло 17 лет.

В царской России законными признавались только церковные браки. Института гражданских браков не существовало. Регистрация браков христиан велась духовенством при соответствующих церквах, браки магометан регистрировались муллами, а для регистрации евреев имелись так называемые «казенные раввины», которые по существу являлись чиновниками Министерства Внутренних Дел. Они выполняли для еврейского населения функции теперешних ЗАГСов.

При записи брака отец потребовал от казенного раввина, чтобы как муж, так и жена были внесены в книгу записи браков исключительно под принятыми ими в быту русскими переводами их имен и, таким образом, раввин зарегистрировал брак Моисея Львовича Аскнази с Варварой Борисовной Малкиель. Никакие «Мойше» и «Бася» не упоминались ни в книге записи браков, ни в брачном свидетельстве.

Отец мой относился к своему народу с любовью и уважением. Он высоко ценил его многовековую культуру, но вместе с тем он считал необходимым, чтобы евреи подавали местному малокультурному населению как можно меньше поводов для издевательства и насмешек. Для этого евреи должны были уметь правильно говорить по-русски, не отличаться своей одеждой от прочего населения и называть себя русскими переводами своих по большей частью библейских имен.

Много лет спустя в годы реакции при Александре III и Николае II русская полиция в целях вымогания взяток и издевательства иногда требовала, чтобы евреи помещали на вывесках своих магазинов полностью свои еврейские имена. Я помню, что в 1900 г. на здании Лубянского пассажа в Москве красовалась огромная вывеска «Шулок Шмелович и Шляма Шмелович Пеховичи». Такая вывеска, конечно, вызывала зубоскальство мимо проходившего русского простого народа, но для людей, знакомых с положением евреев в России, было совершенно ясно, что полиция запросила с Пеховичей очень большую взятку за разрешение проставить на вывеске только инициалы, а не имена полностью, а Пеховичи решили пренебречь насмешками прохожих и взятки не дали.

Пеховичи были мануфактуристы оптовики и их клиентуре было все равно, у кого покупать товар – у Шлемы или у Семена, так что вывеска с еврейскими именами не подрывала торговых дел Пеховичей.

Совсем иное дело было у ювелира Лория, официально именуемого Янкелем Лурье. У него был магазин на Кузнецком мосту. Его покупатели были, главным образом, русское дворянство. Дворянские дамы не желали иметь свои бриллианты от «Янкеля». Что делать? На московскую полицию никаких денег на взятки не напасешься, и пришлось Янкелю Лурье прибегнуть к решительной мере.

Когда ему стало невмоготу оплачивать жадность полиции, он во время одного из своих периодических путешествий в Амстердам – это был центр торговли драгоценными камнями – приобрел где-то «тегуфштейн» – свидетельство о крещении, так что из Москвы уехал Янкель Лурье, русский гражданин иудейского вероисповедания, а вернулся тот же русский гражданин, но уже именуемый «Жак Лория» и исповедующий католичество. Ничего не поделаешь, кушать хотел и Янкель и его семья.

Предусмотрительность отца в отношении записи русского имени была, безусловно, полезной. И по делам, и в быту он всегда для всех был Моисей Львович, и никаких других имен у него не было.

Мама тоже всегда и всюду именовалась Варварой Борисовной, и это же имя фигурировало в купчей крепости нашего дома на Покровской ул. №34.

Когда у нашего местного околоточного Алмазова явилось желание получить внеурочную трешницу, он пробовал требовать у матери предъявления ее подлинного метрического свидетельства для удостоверения, что ее фактически зовут Варварой Борисовной, как значилось на вывеске над домом. Но мама на требование неизменно отвечала, что метрическое свидетельство не может быть предъявлено, так как метрические книги сгорели при пожаре в городе Режицы в 1860 г. и что Алмазов должен удовольствоваться тем, что в записи брака в 1870 г. и в московском гильдейском свидетельстве в 1875 г. она именуется Варварой Борисовной. Так околоточному приходилось отъезжать не солоно хлебавшим, и он получал от матери только причитающиеся ему по положению «праздничные» – десять рублей к Рождеству и десять рублей к Пасхе. Это была норма. Участковый пристав получал по 25 р., а наши городовые – 3 человека – по 3 р.

Но вопрос об еврейских именах отвлек меня от рассказа об отце и матери.

Оба они были людьми исключительно порядочными и добросовестными как во всех деловых отношениях, так и в семейной жизни. Последняя сложилась, безусловно, счастливо: они любили и уважали друг друга, были уступчивы, и я не знаю, чтобы они когда-нибудь ссорились.

Первые два года брака молодые Аскнази прожили в Петербурге в семье стариков. Это время мама всегда вспоминала с большой горечью. Ей было трудно ужиться с властной свекровью, но с остальными членами семьи мужа у нее установились теплые, родственные отношения. Мама всю жизнь хорошо относилась к интеллигентному культурному свекру, а также к брату мужа художнику Исааку Львовичу, и к сестре его Анне Львовне.

Семья Аскнази представляла собой яркую противоположность семьи Малкиелей. Поскольку последние были дельцами-торговцами и промышленниками, постольку в семье Аскнази была развита склонность к науке и даже, что было сравнительно чуждо еврейству – к искусству. Как уже было упомянуто выше, отец служил счетоводом в театре оперетты. Эта работа едва ли хорошо оплачивалась, но отец только окончил какие-то частные бухгалтерские курсы и на большее претендовать не мог. К этому надо добавить, что у Аскнази в Петербурге не было деловых связей и молодому человеку не на кого было опереться в поисках заработка.

Тот период – 70ые годы прошлого столетия – были расцветом театральной жизни России. Законодательные реформы начала царствования Александра II вызвали большой экономический подъем страны. Шло значительное промышленное строительство, прокладывался ряд железных дорог, в связи с чем на руках было много денег. Русское дворянство еще не прожило выкупные платежи за раскрепощение крестьян и считало, что ему подобает сорить деньгами.

Все это способствовало усиленному развитию светской клубной и театральной жизни, в частности оперетки. В этом Россия следовала примеру Франции, где правительство Наполеона III, стараясь отвлечь внимание народа от экономических и политических вопросов, всячески поощряло легкий театральный жанр: оперетку и эстраду. Татры ставили «Прекрасную Елену», «Герцогиню Герольштейнскую», «Дочь мадам Анго» и др.

Мама, пользуясь правом бесплатного входа в театр в связи со службой мужа, каждый вечер бывала в оперетке, и мой старший брат Коля в шутку любил говорить, что у него такой легкомысленный характер, потому что он еще, будучи о чреве матери, наслушался опереточных мотивов.

В те годы были запрещены во время всех семи недель Великого поста спектакли на русском языке. Предполагалось, что православные должны постом отказаться от мирской суеты, но вместе с тем Администрация разрешала постановку спектаклей приезжающих иностранных трупп – по большей части итальянских. Они ставились в пустовавших театральных зданиях. Западные артисты охотно гастролировали постом в Москве и Петербурге, где они оплачивались значительно выше, чем у себя на родине.

В 1870-1875 гг. Великим постом в Мариинском театре гастролировала итальянская опера. Пела великая Патти, Мазини и другие знаменитые певцы. Петербургский Высший свет считал необходимым посещать эти спектакли, тем более что билеты кроме галерочных продавались по абонементам и, таким образом, в театре собиралась «своя публика», т.е. люди знакомые друг с другом.

Билеты на галерку распределялись в Высших Учебных заведениях, в том числе и в Академии Художеств. Дядя Исаак Львович страстно любил музыку. Как студент Академии он имел право получения 2-х билетов на галерку и широко пользовался этим правом. С собой он брал в театр по очереди сестру или молодую невестку, и мама в течение 2-х театральных сезонов великого поста, прослушала весь репертуар итальянцев, все оперы, которые теперь устарели, даже опошлились, а в 70-х годах были новинками: Риголетто, Аида, Трубадур, Динора, все творчество Верди.

Дядя и мой отец обладали очень хорошим музыкальным слухом. Оба они любили напевать арии из прослушанных опер, я со многими из них познакомилась из уст отца. К сожалению, хороший слух отца унаследовал из нашей семьи только мой старший брат, остальные дети в музыкальном отношении пошли в мать.

Весною 1872 г. отец, проводил маму в Москву к ее родителям, и 19.11.72 она там благополучно родила своего первенца, нареченного Яковом в память скончавшегося незадолго до его рождения Якова Мироновича Малкиеля. Уменьшительное имя покойного было «Куля». Также стали звать и моего новорожденного брата. Из «Кули» естественно, стал «Коля» и брата Якова мы до сих пор между собой зовем Коля, что ни мало удивляет наших русских знакомых. Евреи – те привыкли ко всяким дикостям в отношении имен, их нисколько не удивляет, когда человека по официальным документам зовут совсем иначе, чем в быту. Так, например, однажды один из моих друзей, которого я много лет знала как Ефима Михайловича, меня предупредил, что денежный перевод ему надлежит адресовать на имя «Хаима Менделевича».

Дедушка и бабушка Малкиели были рады рождению первого внука, и им очень не хотелось отпускать дочь в далекий Петербург, и дедушка стал уговаривать зятя переселиться в Москву, тем более, что работа в Петербурге его материально не обеспечивала. Отцу очень не хотелось переезжать из Петербурга, так как это значило оторваться от своей родной семьи, от любимого отца, который так много сделал для культурного развития своих детей, от друга – брата Исаака и наконец, от единственной сестры, но вопрос о заработке стоял очень остро. Не имея связей в Петербурге, отец там не мог найти работу, которая обеспечивала бы существование его семьи.

Совсем не то было в Москве. Дела Малкиелей шли тогда в гору, развертывались, деловые связи все расширялись. Отцу предложили поступить на службу к Самуилу Мироновичу, обещая ему хороший оклад, но отец на это не пошел. Он по натуре был человеком самостоятельным.

Пользуясь поддержкой жениной родни и ее указаниям, отец начал сам брать подряды на поставку интендантству, но он работал в совершенно другой отрасли, чем Малкиели. Он стал поставлять на войско муку, крупу, овес и другие зерновые продукты.

Подряды на поставку войску были довольно сложным и рискованным делом. Проводились они в строго узаконенном порядке, а именно: интендантство какого-нибудь военного округа объявляло в определенных газетах, что на такой-то год сдается с торгов поставка такого-то количества муки, крупы и пр., такого-то определенного качества с поставкой в такие-то сроки. К определенной в объявлениях дате подрядчики подавали свои предложения интендантству в закрытых конвертах с указанием стоимости продуктов. Специальная комиссия интендантства рассматривала предложения подрядчиков, и поставка передавалась назначившему наименьшую цену.

В обеспечение выполнения поставки подрядчик обязан был представить в местное казначейство соответствующий залог – наличными деньгами или же государственными ценными бумагами – в размере 50% стоимости поставки. В случае невыполнения подряда залог отбирался в казну. Таким образом, подрядчик должен был учесть конъюнктуру стоимости поставляемого продукта на целый год вперед. Он не имел возможности закупать сазу все количество и держать его на складе; это было бы омертвлением очень большого капитала течение почти целого года. Подрядчику приходилось рассчитывать на основании своего опыта, какие цены могут быть к моменту выполнения подряда, а цены зависели от очень многих факторов: от урожая в России, от международного урожая, от тарифных ставок, от международного положения и т.д. и т.п. Они могли значительно колебаться в ту или иную сторону.

При благоприятных условиях подрядчик мог получить большие барыши, а в противном случае понести крупные убытки. Необходимо было застраховаться: заключить ряд договоров с помещиками, выдать им авансы под урожай будущего года, заключить договора с мельницами на размол тт.д. Вообще это было дело хлопотливое и требующее большой инициативы и энергии.

Отец был молод и энергичен. Он горячо взялся за работу и сумел хорошо ее поставить. Он много разъезжал по хлебным районам России, главным образом по среднему и нижнему Поволжью, так как предметами его поставок были преимущественно рожь и овес. Познакомился с местными русскими купцами – хлеботорговцами и завязал с ними прочные деловые связи.

Ему также удалось найти несколько честных преданных приказчиков, которых он щедро оплачивал, исходя из принципа, что только в этом случае с них можно требовать заинтересованность в работе.

Чтобы иметь право жительства в Москве, отец сначала числился приказчиком одного из своих родственников, но он не любил быть в зависимости от других и в первый же год своей торговой деятельности внес гильдийную пошлину, чтобы стать самостоятельным купцом. В Москве евреев принимали в купечество только после того как они в течение 5-ти лет были купцами 1-й гильдии в каком-нибудь городе черты оседлости и ввиду этого отцу пришлось первые 5 лет вносить гильдию в г. Витебске и только после этого его приняли в гильдию в Москве. Таков был порядок.

Евреи, оплачивающие гильдию в каком-нибудь городе в течение 20-ти лет, имели право быть зачисленными в граждане этого города и тогда он и его семья – сыновья до совершеннолетия, а дочери до замужества – имели право жительства в этом городе. Стать московским гражданином было радужной мечтой всякого еврея и, несмотря на то, что оплата гильдии была для многих очень тяжела, в Москве 1-я гильдия стоила 800 р в год, еврейские купцы вносили ее в 1-ю очередь раньше всех своих бытовых расходов.

Таким образом, отец стал московским купцом 1-й гильдии и вел самостоятельно значительное торговое дело.

Между тем увеличивалась и семья. За первым сыном родился второй, третий, четвертый. Дети были желанные, так как они рождались здоровыми, а благосостояние семьи все возрастало.

Матери тогда не кормили сами детей; для них нанимали кормилиц, по большей части деревенских женщин, которых нужда заставляла бросать родных детей и продавать себя на год в кормилицы в состоятельную семью.

К чести матери надо сказать, что, несмотря на отговоры всей своей женской родни, она выкормила своего первенца, моего старшего брата Колю. Но вслед за Колей на свет появился Миша, за ним Гриша, Костя и мама последовала общему примеру и уже для Миши наняла кормилицу.

В 1880 г. родилась долгожданная после 4-х братьев, первая девочка, названная Лидией в честь и в память бабушки с материнской стороны незадолго перед тем скончавшейся старухи Лии Малкиель, родоначальницы всего Малкиелиевского рода. Согласно семейным преданиям она была умной толковой женщиной. Рано овдовев, она с помощью старых, преданных служащих вела дела Велионского кожевенного завода и неплохо вела их.

Из своих многочисленных детей, у нее было 5 сыновей и 2 или 3 дочери, Лии Малкиель сумела сделать толковых, энергичных людей.

Когда Малкиели разбогатели и перебрались в Петербург и в Москву, они настойчиво звали к себе всеми уважаемую старую мать «бобэ Лею» (бабушку Лию), но она не пожелала выехать на старости лет в чужой «русский» город осталась жить с одной из своих дочерей в родном городе Малкиелей – Динабурге (Двинск), в своем собственном доме рядом с родной «малкиелевской синагогой», выстроенной и поддерживаемой на средства этой семьи. Эта синагога существовала вплоть до революции. Уцелела ли она позже, не знаю, но теперь ее, наверное, уничтожили немцы во время последней войны 1941-1945 г.

Вслед за первой дочерью у моих родителей родилась вторая и третья, затем еще один сын и, наконец, в 1897 г. родилась моя младшая сестра – Надежда. Всего нас было 9 чел. детей – 5 братьев и 4 сестры. Теперь такие большие семьи редкость и правительство ввело премии для многодетных матерей, но в те годы – конец прошлого столетия они были обычными. В семьях наших родных и знакомых было по 6-8, а иногда и больше детей. У Льва Николаевича Толстого было 13 чел. детей.

Когда отец переехал из Петербурга в Москву, он нанял квартиру где-то на Самотечной Садовой. Там он прожил лет 7, а затем, в связи со своим делом, он перебрался в Гавриков пер., тогдашний центр хлебной торговли Москвы.

Название переулок для Гаврикова совершенно неправильно; это совсем не переулок, а длинная улица, которая тянется более чем в версту. Средняя ее часть более широкая, чем оба конца и она образует как бы площадь, и площадь эта застроена не домами, а большими одноэтажными каменными лабазами, приспособленными для хранения хлебных грузов.

Домов на Гавриковской площади имеется всего 3 и все они расположены на ее левой стороне – если идти от бывшей Покровской улицы (ныне Бакунинской). Один из них большой 3-х этажный находится у начала площади, а 2 другие 2-х этажные стоят рядом почти на ее середине.

На правой же стороне Гаврикова нет и одного дома, и линия лабазов прерывается только двумя огромными воротами, которые ведут на находящуюся позади лабазов территорию товарной станции Рязанской (ныне Казанской) железной дороги.

Эта товарная станция определяла характер Гаврикова, как центра хлебной торговли, так как на нее поступало большинство хлебных грузов, направляемых в Москву. Станция была круглый год переполнена вагонам с рожью, мукой, овсом, картофелем и всякого рода овощами. Сюда же попадали с находящейся рядом Митьковской подстанции Северной железной дороги хлебные грузы, идущие водным путем с Поволжья (на баржах и пароходах) и перегружаемые в Ярославле и Рыбинске на железную дорогу. Бесконечные далеко тянущиеся вглубь пути товарной станции были целым лабиринтом русского хлебного богатства. С самого утра из обоих ворот станции, ведущих на Гавриковскую площадь, непрерывно выезжали ломовики, нагруженные мешками муки, овса и т.д., которые они затем развозили по городу.

Шум на Гавриковской площади начинался с зарей и затихал только в сумерках. У прохожих в ушах стоял стон от шума колес, ржания лошадей, криков и ругани ломовых извозчиков.

Над площадью летали целые стаи воробьев и голубей, привлекаемых высыпавшимися из мешков мукой и зерном. Особенно много было голубей. Они считались у православных священными, ибо по евангельскому преданию в голубя воплощался святой дух. Ловить их было грешно, и жирные гавриковские голуби так осмелели, что почти не уступали дороги, и они поднимались с земли только при непосредственном приближении человека или лошади.

Летом над площадью вился тяжелый запах прокисшей муки, которой были заполнены канавки у тротуаров. Работники лабазов, работники жел. дор. станции и особенно ломовые извозчики были сплошь запудрены мучной пылью, прямо тучей носившейся летом в воздухе.

Лабазы были огромными, каменными ящиками без окон, освещавшимися только своими широкими воротами и небольшими окошками в передней части рядом с воротами (?), выделенной в одном из ближних углов лабаза застекленной со всех сторон конторки – небольшого помещения, где обычно заседал хозяин и принимал посетителей. Обычно перед хозяином на столе всегда стояли 2 чайника. Один – большой с кипятком, второй – поменьше с заваренным чаем. Чаепитие происходило непрерывно, и мальчишка подручный обязан был следить за тем, чтобы чайники не иссякали.

В 12-ом часу хозяева направлялись в трактир купца Федорова, помещавшемся в одном из 2-х двухэтажных домов, стоявших посредине Гаврикова. Там за парой чая, а иногда за водкой и закуской велись дела, продавали, покупали, заключали договора, а иногда и просто прислушивались к разговорам за соседними столами, знакомясь таким образом и с конъюнктурой хлебного рынка и с кредитоспособностью своих клиентов и конкурентов.

Дела отца – его поставки интендантству – требовали, чтобы он был в самом тесном контакте с хлеботорговцами и когда он не отлучался из Москвы, не уезжал в свои деловые поездки – он непременно с 12 до 1 часа бывал на «хлебной бирже». Такое прозвище носил трактир Федорова, и принимал участие в деловых переговорах хлеботорговцев. Прозвание «хлебная биржа» было дано трактиру Федорова не зря. Он действительно играл в те годы 1880 – 1890 гг. роль хлебной биржи, а в 1893 или 1894 г. в этом помещении было открыто официальное отделение московской биржи для производства учета сделок на зерновые продукты.

Дела отца шли хорошо, и в 1887 г. он решил осуществить свою давнишнюю мечту: жить в собственном доме.

В 1887 г. отец купил старый деревянный дом купца Аксенова, расположенный на верхней Красносельской улице. К дому примыкал большой участок земли с каменным 2-х этажным флигелем и большой запущенный сад.

Передний старый деревянный дом отец решил сломать и на место его во всю ширину улицы построить большой 2-хэтажный каменный дом.

Отцу рекомендовали молоденького архитектора некого Жигардловича, он разработал по указаниям отца план дома и разбивку участка. Отец очень увлекался его рабой и проводил с ним долгие часы за обсуждением предстоящей стройки.

Красносельская улица была очень подходящей для отца ввиду ее близости к Гаврикову, где как уже упоминалось раньше, были сосредоточены дела отца.

Красносельская – одна из старейших улиц Москвы. Несомненно, что это первоначально было подмосковное Красное Село, примыкающее к предоставленной для жизни иностранцев Немецкой Слободе.

Красносельская начинается от так называемой Елоховской площади, на углу которой в старину в Петровское время находился трактир «Разгуляй». Этот перекресток и сейчас сохранил название Разгуляя.

На месте этого трактира в царствование Екатерины Второй один из русских вельмож, если не ошибаюсь, граф Мусин-Пушкин, построил себе большой барский каменный дом и развел позади его большой прекрасный сад. Дом этот фундаментальной старинной постройки сохранился до сих пор. Он был продан владельцем Московскому Учебному Округу, и в нем вплоть до революции помещалась 2-ая московская классическая мужская гимназия. Теперь этот дом занят каким-то научным институтом, а чудесный старинный сад частично вырублен и застроен.

На самой Елоховской площади стоит большая красивая церковь «Богоявления в Елохове». Она замечательна тем, что в ней крестили Александра Сергеевича Пушкина, который родился на входящей в приход Богоявления Немецкой улице (теперь Баумановская).

В настоящее время церковь Богоявления стала Московским кафедральным собором и по праздничным дням она бывает переполнена любителями присутствовать на патриаршем богослужении и наслаждаться прекрасным хором, в котором поют многие московские артисты, в частности тенор Лемешев.

Начавшись у Елоховской площади, Красносельская тянется примерно с версту и пересекающим ее Сокольническим шоссе делится на 2 части: Верхнюю и Нижнюю Красносельскую.

Верхняя Красносельская, где был купленный отцом дом Аксенова, издавна застроена хорошими каменными домами барского типа, позади которых имелись большие сады.

Нижняя Красносельская носит более демократический характер. Дома там, главным образом, деревянные, небольшие.

Почти вся правая сторона Нижней Красносельской, если идти от Сокольнического шоссе, была занята Алексеевским женским монастырем – рядом каменных зданий, церквей, часовен и обширным богатым кладбищем. Монастырь этот первоначально помещался близ Кремля на высоком берегу Москвы-реки, там, где теперь строится Дворец Советов.

Когда в ознаменование победы над Наполеоном, было разрешено построить на берегу Москвы-реки «Храм Спасителя», Алексеевский женский монастырь был перенесен на окраину Москвы – на Нижнюю Красносельскую, где он и просуществовал вплоть до Советской Власти. На монастырском кладбище имеется много богатых памятников, так как монастырь дорого брал за место и там могли быть похоронены только состоятельные люди.

Здания Алексеевского монастыря были старинной фундаментальной стройки. После октябрьской революции участок бывшего Алексеевского монастыря был передан в ведение Института Рыбного Хозяйства. Последний полностью перестроил здания, приспособил их для целей своей работы и лишил их бывшего церковного характера.

Купленный отцом у Аксенова участок находился в лучшей части Верхней Красносельской улицы. Между домами миллионера Малютина, владельца Раменской мануфактуры и богача-купца Мадаева. Позади всех этих домов тянулись обширные сады со старинными густыми насаждениями.

Дом был куплен отцом в 1886 году осенью и, если я не ошибаюсь, мы уже в январе 1887 года перебрались туда, приютившись на время в надворном флигеле.

Отцу не терпелось заняться строительством нового дома. Он послал в Московскую Городскую Управу разработанный и подписанный архитектором Жигардловичем план дома, получил разрешение на строительство и стал заключать договора с поставщиками строительных материалов, подрядчиками-строителями и со строительными артелями: землекопами, печниками, штукатурами и т.д. На двор и в сараи купленного дома свозились строительные материалы: кирпич, песок, лес и прочие. На дворе их выросли целые горы.

Отец хотел начать стройку ранней весной, как только позволит погода. Он хотел уже с осени поселиться в новом доме.

Дом был запланирован каменный 2-х этажный во всю длину фасада к улице с воротами в самой середине его. В верхнем этаже должна была быть одна квартира, предназначенная для нашей семьи, в нижнем этаже по обе стороны от ворот 2 почти одинаковые квартиры по 6-ти комнат каждая. Их предполагалось сдавать в наем.

В апреле 1887 г., как только земля оттаяла, началось рытье котлована под фундамент дома, а в конце апреля произошла торжественная закладка фундамента в присутствии всей нашей семьи, архитектора, подрядчиков, многих рабочих и нескольких приглашенных гостей – приятелей отца.

По существовавшему обычаю хозяйка – моя мама положила под первый камень золотую монету – в 15 р., так называемый «империал». Его специально купили для этого случая в меняльной лавке на Ильинке. В России в эти годы золотой монеты в обращении не было.

После закладки рабочим, как полагалось по обычаю, было выставлено ведро водки и подана закуска: жареное мясо, огурцы и калачи. Подрядчикам и гостям у нас в доме был предложен завтрак.

Отец, не жалея денег, принимал все меры к ускорению стройки, но все ж к осени была готова только квартира верхнего этажа, та в которой мы должны были жить, причем готова она была только вчерне – без обоев, так как свеже-оштукатуренные стены должны были перезимовать без обоев чтобы просохнуть.

К осенним еврейским праздникам, т.е. примерно в первой декаде октября 1887 года, мы к великой радости отца перебрались в новый дом.

Несколько позднее вероятно к 1-ому января 1888 г. была также готова и тотчас же сдана в наем одна из нижних квартир. Вторая квартира нижнего этажа была закончена только весной 1888 года, когда возобновились строительные работы по внутренней отделке нового дома, а также было преступлено к реконструкции дворового флигеля и к перепланировке двора и сада.

К флигелю было пристроено еще одно крыло, в котором поместилась лестничная клетка. Таким образом, во флигеле получились 2 квартиры: в верхнем этаже очень хорошая, большая, светлая квартира барского типа в 6 комнат, и небольшая квартира в 4 комнаты в нижнем этаже.

Надворные постройки были также приведены в большой порядок. Во дворе были разбиты 2 небольшие садика, а между строениями проложены асфальтовые дорожки.

Левая сторона двора была занята каретным сараем, за которым шла конюшня с 3-мя стойлами: для 2-хлошадей и для нашей коровы. За конюшней был небольшой птичий дворик, отделенный от чистого двора глухой стеной с воротами и наконец, в левом углу двора был каменный сарай, примыкавший к саду.

Сад был довольно большой; я полагаю, что он занимал не меньше 2-х десятин. Его полностью перепланировали. Было посажено много новых деревьев ягодных кустов. Отец договорился с лучшим в Москве садоводством Иммера об уходе за садом. За 100 р. в летний сезон ежедневно из садоводства Иммера приходили девушки-работницы, подметали сад, подстригали и подрезывали деревья и поливали насаженные цветы.

В саду были построены 3 беседки. Одна большая в глубине сада против входа. Она была рассчитана на то, чтобы мы могли там обедать в летнее время. В ней стоял обеденный стол, достаточное количество стульев и мягкий диван. В одной стене был устроен шкаф для посуды.

Вторая беседка меньшего размера была построена в глубине сада правой стороне, она предназначалась для жильцов и наконец, в левом углу сада была третья беседка из реек, выкрашенных в зеленую краску. Она была обсажена диким виноградом, который быстро разросся и уже на 3-й год закрыл собой всю беседку.

Как раз напротив нашей главной беседки был устроен фонтан, обложенный туфом, а стоящий в нем журавль с открытым клювом посылал в небо высокий столб воды.

В стороне около нашей беседки была гимнастическая площадка. Там на расстоянии 4 саженей друг от друга стояли 2 высоких столба, соединенных перекладиной, на которой висели гимнастические приборы: веревочная лестница, трапеция, кольца, веревочный канат для лазания и другие. По обеим сторонам гимнастической площадки были длинные скамейки, верхняя доска которых была гибкой, так что на них можно было слегка качаться. Это очень любили мои младшие сестры и брат.

Примерно через год, т.е. к осени 1888 года была окончательно закончена стройка обоих домов и приведены в порядок двор и сад.

Сдавали 4 квартиры: 2 – в нижнем этаже переднего дома и 2 квартиры в надворном флигеле: одна в первом, другая – во втором этаже, были заселены солидными жильцами. В результате у отца получилась хорошая жилая усадьба, зажиточного купеческого типа. Отец не мог нарадоваться на свой дом и все придумывал, как бы улучшить и украсить его.

Нам детям было уютно и просторно в больших светлых комнатах. Кроме 4-х детских – нас, ведь, было 9 человек – в нашем распоряжении была еще отдельная классная комната в 2 окна, с большим квадратным столом и клеенчатым диваном, на котором я любила кувыркаться.

У нас в доме была гувернантка, которая нас обучала русскому и французскому языкам и музыке. У моих младших сестер и брата была няня, а к старшим братьям приходил репетитор и учитель еврейского языка.

Жизнь наша текла спокойно, жизнь зажиточной, но скромной купеческой семьи.

Отец с матерью любили друг друга спокойной и верной любовью, основанной на взаимном уважении. У отца много времени отнимало его дело – заботы о заработке: ему надо было быть в курсе продовольственной конъюнктуры хлебного и зернового урожая, надо было общаться с оптовиками – хлеботорговцами и приходилось часто выезжать из Москвы в хлебные районы России, главным образом в Поволжье. Но когда отец бывал в Москве, он находил время заниматься домом и садом. Покупал луковицы цветов и саженцы кустов и деревьев. С любовью следил за их посадкой. У отца, насколько я помню, была развита склонность к ручному труду. Я не раз видала его за токарным станком, который был установлен в каретном сарае; когда подросли мои старшие братья и им купили станки для выпиливания по дереву, но отец не меньше их увлекался этой работой.

Как я уже говорила, отец не получил никакого систематического образования, но несмотря на это он был высоко культурным человеком. Достиг он этого, конечно, путем самообразования, путем чтения. В библиотеке отца были почти все русские классики: Пушкин, Лермонтов, Толстой, Некрасов, а также Потехин, Михайлов-Шеллер и много других. Кроме того, у него была и он несомненно, прочитал ее, много переводной иностранной беллетристики. Когда мне было лет десять, я очень любила читать и тайком от взрослых я забиралась в библиотеку отца и нашла там много интересного. Там был почти весь Дюма, и я с жадностью стала поглощать «Королеву Марго», «Трех мушкетеров» и другие увлекательные романы этого писателя.

Когда отец оставался в Москве, т.е. когда не надо было разъезжать по делам, он любил, чтобы у нас собирались по вечерам. Те годы, примерно 1887-1890, т.е. до большого выселения евреев из Москвы при назначении генерал-губернатором брата царя Александра III великого князя Сергея Александровича в Москве жило довольно много евреев. Почти каждый вечер у нас собиралось несколько человек. Иногда играли в преферанс, чаще сидели у отца в кабинете и разговаривали, причем иногда, когда собирались более близкие, то налаживалось чтение вслух. Чаще всего читала мама вслух.

Хорошо было в отцовском кабинете. Это была большая комната с 4-мя окнами во двор. Она была оклеена темными обоями, и пол был сплошь покрыт тоже темным пушистым ковром. Мебель была массивная, светлодубовая, хорошего старого немецкого стиля. На окнах и 2-х дверях – одна в переднюю, а вторая в коридор, ведущий в столовую, – были повешены тоже темные драпировки. Вся эта обстановка придавала кабинету необычайную теплоту.

Что я знаю о семье моего мужа, о Шмелькиных?

Знаю я о них сравнительно очень немногое. Я с детства из разговоров старших слышала, что такая семья в Москве существует, как вообще слышала о почти всех проживающих в Москве еврейских семьях нашего круга, т.е. более или менее состоятельной буржуазии и интеллигенции – врачей и адвокатов. Евреев в Москве в те годы было сравнительно немного и они, конечно, сталкивались между собой как в деловых отношениях, так и в быту.

Примерно с 1875 по 1885 г. старик Шмелькин Герман Анисимович служил в Москве, в немецкой банкирской конторе, кажется Вальдгейма, а затем он ведал ею. Он будто бы сумел вести дела с большим успехом, так что когда группа дельцов, во главе которых стояла фирма Лазаря Соломоновича Полякова, получила разрешение реорганизовать так называемый Рязанский Банк в Московский Международный Банк, Герман Анисимович Шмелькин был приглашен стать во главе этого предприятия. Банк этот предназначался для торговли в среднем и нижнем Поволжьи, прикаспийских районах и с Персией. Русский капитал проникал тогда в Персию и персидское правительство дало русским акционерным обществам ряд концессий, в первую очередь в целях развития хлопководства и хлопкообработки, а также для прокладки шоссейных транспортных путей, которыми была исключительно бедна Персия.

Банк был реорганизован в 1890 г.; сначала дела его пошли блестяще и он выплачивал своим акционерам крупные дивиденды. Председатель правления Лев Соломонович Поляков и директор-распорядитель Герман Анисимович Шмелькин были в 1898 г. награждены русским правительством орденами «за полезную деятельность». Шмелькин получил орден Станислава 2-й степени, а Поляков – орден Владимира 3-й степени, дающий своему носителю русское дворянство и тем самым еврейская семья Поляковых стала русскими дворянами. Этим немало гордилась чванная жена Полякова, Розалия Павловна. Она кстати и некстати любила повторять, что «я, мол, Розалия Павловна, теперь столбовая дворянка». Эта русская дворянка не умела правильно говорить по-русски. Муж ее был умнее и не носился со своим дворянством, особенно после того как он обратился в Рязанское и Владимирское дворянские общества и они отказались приписать новоиспеченного дворянина в свои разрядные книги.

Московский Международный Банк сначала помещался на Ильинке в нанятом помещении, а затем получил санкцию акционеров на постройку в Москве собственного дома. Был куплен старый дом на углу Рождественки и Кузнецкого моста, его сломали и на место его возвели новое шикарное здание – богато оборудованное для банковских операций со стальной несгораемой кладовой как для самого банка, так и для сдачи наймы клиентам ящиков (сейфов) для хранения денег, драгоценностей и документов.

Банк открыл ряд филиалов в провинции, главным образом в районах Поволжья, а также получил разрешение и открыл за границей 3 отделения: в Данциге и в Кенигсберге для импорта русского леса, хлеба и зерновых продуктов, и в Лейпциге для торговли русскими мехами. Русская импортная торговля давно нуждалась в таких кредитных учреждениях за границей и открытие Данцигского, Кенигсбергского и Лейпцигского отделений Московского Международного Банка, отвечая этой потребности, оказало значительную помощь нашей импортной торговле и принесло большой доход банку.

Прекрасная постановка банковского дела и приданный деловым операциям размах показывают, что Шмелькин был человеком далеко незаурядным. Не надо забывать, что он никакого систематического образования не получал. Родился он и вырос в средней купеческой семье в гор. Шклове в шестидесятых годах прошлого столетия, еще в то время, когда законодательство Николая I тщательно тормозило ассимиляцию евреев в целях противопоставления их христианскому населению – русским, белорусам и полякам.

В Москву Шмелькин перебрался в 1870 г., одним из самых первых среди евреев. Каким образом он сумел овладеть правильной русской речью и письмом – не знаю, но он говорил по-русски без акцента, правильно и писал без ошибок, не затрудняясь даже применением злосчастной буквы «ять». Шмелькин знал не только русский язык, он вполне прилично писал и говорил по-немецки, а самое главное это то, что он хорошо разбирался в постановке и значении банковского дела и в финансово-экономических вопросах тогдашней России. Где и когда он их осознал, я совершенно не знаю. Про него можно определенно сказать, что это был «self-made-man», человек сам себя воспитавший, причем окружающая действительность – русское царское законодательство – делала все, чтобы затруднить и задержать это развитие. «Так жаркий млат, дробя стекло, кует булат».

Действительно, суровый царский режим погубил немало талантливых сил русского еврейства, но наиболее стойкие и сильные элементы еврейства, окрепнув в этой борьбе, дали ряд выдающихся людей. Среди русской профессуры мы встречаем ряд блестящих имен еврейских ученых, выбившихся несмотря на рогатки царского правительства. Глазник Авербах, невропатолог Минор, желудочный врач Певзнер, гигиенист Коцын, хирург Минц – все они до 1905 г. были в продолжении многих лет приват-доцентами, т.е. занимались наукой не имея самостоятельной кафедры и не получая от государства содержания. Их влекло не содержание, не звание профессора, не чины и ордена, на получение которых у них не было никакой надежды, – их влекло лишь стремление к занятиям научной деятельностью.

Под влиянием законодательных и бытовых притеснений не только в одной России, но и во всем мире, еврейский народ подвергся исключительно сильному отбору, губящему все слабое. Во-первых, очень большое количество евреев – наихудшие элементы еврейства – не выдержав гнета переходило по чисто экономическим причинам в христианство. Более стойкая морально часть или умела приспособиться к жизненным условиям, либо массами гибла от благоприобретенных еврейским народом недугов: чахотки и душевных болезней. Октябрьская революция смела все законодательные ограничения евреев, приняла их в общую братскую семью советских народов и открыла перед ними светлое будущее труда и здоровья.

Но вопросы еврейского положения в царской России отвлекли меня от рассказа о Шмелькине. Под его руководством Московский Международный Банк процветал ряд лет, пока его деятельность не подкосила интрига русского министерства финансов, направленная на то, чтобы, создав искусственную убыточность, завладеть предприятиями еврейской группы дельцов, возглавляемой Лазарем Соломоновичем Поляковым, и передать их в руки русских капиталистов. В связи с внезапным прекращением финансирования со стороны Государственного Банка и близких к нему Волжско-Камского и Московского Купеческого банков Московский Международный Банк оказался в очень тяжелом финансовом положении и туда «для оздоровления» был назначен правительственный комиссар, какой-то граф. Он, конечно, только мешал работать, информировал конкурентов обо всех коммерческих делах и добился того, что в начале 1902 г. Шмелькин подал в отставку, несмотря на то, что годовой баланс за 1902 г. был утвержден собранием акционеров. Это значило, что оно не опорочивает его руководство.

После ухода Шмелькина Московский Международный Банк был реорганизован, слит с Петербургским Международным Банком и назван Соединенным Банком. Евреи-акционеры постепенно оттуда были вытеснены, а банк ни шатко, ни валко просуществовал вплоть до Октябрьской революции, проводя общую русскую банковскую политику, т.е. задаваясь в первую очередь поддержкой проживающегося русского дворянства и финансированием различных авантюр, примером которых может служить (правда, финансируемая не Соединенным Банком а Русским Сибирским Банком) концессия на р. Ялу.

Когда в 1902 г. Шмелькин ушел из Международного Банка ему было уже свыше 60-ти лет. Он собрал свои сбережения и открыл в Москве небольшую банковскую контору, которая дала ему возможность просуществовать до самой его смерти в конце января 1917 года, когда однажды, воротясь домой в обычный час – в 1 час дня – с биржи, он упал, сраженный ударом паралича, и через сутки умер. Похоронен Герман Анисимович Шмелькин на московском еврейском Дорогомиловском кладбище и на его гранитном памятнике высечена им же выбранная эпитафия «сладок сон труженика».

Теперь скажу то очень немногое, что я знаю о шмелькинской семье. Как и у всякого уважающего себя еврея, у него была законная жена и целая куча детей – девять человек – 3 сына и 6 дочерей. Женился он рано, вернее, женили его рано, как это было в обычае у евреев. Жена его Эсфирь Адольфовна, урожденная Вульфсон, была существом чрезвычайно незначительным. Она себя ничем не проявляла и была всю жизнь женою мужа. Она была несомненно доброй, но доброта ее была пассивной. Дети ее любили, но никакого влияния она на них не имела и совершенно не претендовала на какое-либо руководство их воспитанием или их образом жизни. Все это самодержавно диктовалось мужем и я уверена, что за почти полувековую совместную с ним жизнь у Эсфири Адольфовны ни разу не появилась даже мысль, что можно сделать иначе, чем указал Герман Анисимович.

Хозяйкой Эсфирь Адольфовна была никакой, ни плохой, ни хорошей. В годы мужниного директорства банка у них велся большой открытый богатый дом, но делалось это как-то без участия хозяйки. Муж давал ей распоряжения и она только следила за тем, чтобы они выполнялись многочисленным штатом прислуги. В те годы домашнее хозяйство было нетрудно вести, весь вопрос был в деньгах и дом можно было с помощью опытных прислуг поставить на любую ногу. Дом Германа Анисимовича был поставлен широко. Бывая по делам у крупных финансовых тузов в Москве, Петербурге и за границей, он насмотрелся на богатую жизнь и устроил свою по этому же подобию. Став директором банка, он нанял не просто квартиру, а дом-особняк, так как директор банка по положению должен был жить в особняке. В отношении меблировки он также последовал примеру своих богатых знакомых, завел себе хорошую, но вместе с тем солидную мебель строгого стиля, купив ее у разорившегося камер-юнкера Шаблыкина, особняк которого в Мамоновском переулке он снял под свою квартиру. Вышколенную прислугу получить было не сложно, точно также не трудно было нанять англичанку для дочерей и студента-репетитора для обучавшихся в реальном училище Фидлера трех сыновей. Таким образом, домашняя жизнь наладилась сама собой.

Стоила она Герману Анисимовичу дорого, потому что его жена не умела быть хорошей хозяйкой, но в годы благоденствия деньги для Шмелькина большой роли не играли, а жена и затем дочери постепенно привыкли к тому, что если нужна провизия, то следует позвонить к Елисееву или к Белову – лучшие в Москве магазины –, и они пришлют, а потом представят в конце недели счет. Если девочкам, а затем, когда они подросли, девушкам нужны были платья, то очень просто было заехать либо в магазин «Город Лион», либо даже (если нужно было нечто более нарядное) в мастерскую к Ламановой – лучшей мастерской Москвы –, и там по модели, надетой на девушке-манекенщице, заказать платье или костюм целиком, не утруждая себя покупкой материала, подкладки, отделки и прочего. Когда барышням Шмелькиным что-нибудь было нужно из туалета или домашнего обихода, они не думали, где можно это купить выгоднее, а только спрашивали, где найти самые лучшие подобные вещи, в каком магазине они достаточно шикарные. Они стремились найти первую портниху, первого сапожника, наилучший гастрономический магазин. Это вошло у них в привычку, казалось естественным и, вероятно, им трудно было отвыкнуть от такого порядка, когда изменился весь экономический жизненный уклад.

В этом отношении судьба пощадила жену Германа Анисимовича Эсфирь Адольфовну. Она умерла в 1907 или в 1908 году, когда муж ее был еще очень состоятельным и таким образом она до конца прожила без заботы о бытовых условиях. Муж ее умер, как уже упоминалось, в конце января 1917 года, т.е. перед самой февральской революцией. И ему также не пришлось приспосабливаться к условиям новой жизни. Но избалованной благами жизни семье Германа Анисимовича пришлось много претерпеть, прежде чем она приспособилась к изменившемуся бытовому укладу. Об этом я расскажу отдельно.

Анна Германовна Гринкруг и ее семья

Анна Германовна Гринкруг родилась в 1860 году в семье Германа Анисимовича Шмелькина в гор. Шклове. Она была первым ребенком этой семьи и на нее естественно обратилась вся любовь и забота обоих родителей, тем более что появившиеся вслед за ней два брата умерли вскоре после рождения. И только третий ребенок Шмелькиных, сын Александр, родившийся в 1870 году, выжил. Правда, что вслед за Александром в 1872 году появился на свет Матвей, за ним в 1873 году Яков, а далее почти ежегодно в продолжении шести лет рождалось по девочке. Они также выживали и когда в 1883 году родилась последняя дочь, Любовь, то семья Шмелькина насчитывала девять человек живых детей: три сына и шесть дочерей.

Но многочисленное появление братьев и сестер не оказало влияния на положение в семье Анны; она осталась неизменной любимицей отца и пользовалась непоколебимым авторитетом у обоих родителей, особенно у безынициативной и бездеятельной матери. Через пять лет после рождения Анны Шмелькины перебрались из Шклова в Москву. Там в это время (1870 год) евреям было разрешено селиться исключительно в Зарядье, старинном квартале Москвы, расположенном между бывшей Варваркой, теперь улицей Разина, и берегом Москвы-реки. Зарядье – узкая береговая полоса. Улицы там тесные, они спускаются от Варварки к Москве-реке и застроены старыми скучными домами. Солнце почти не проникает на улицы и весь квартал носит угрюмый и неприветливый характер.

Зарядье не было «гетто» в настоящем смысле этого слова, оно ничем не было отгорожено от других улиц, но еврейский квартал образовался там прочно по самовластию московской полиции. Когда евреи, пользуясь изменением законодательства, разрешающим некоторым категориям проживать в Москве, стали с 1870 года появляться в столице, полиция по собственной инициативе разрешила им проживать исключительно в Зарядье. Такое положение продолжалось недолго и уже с 1872 года полиция стала «прописывать» евреев во всех районах города Москвы, где только они сами пожелают, лишь бы у них имелось установленное законом право жительства. Но еще много лет после отмены полицейского принужденья Зарядье продолжало оставаться как бы гнездом московского еврейства. Там долго ютились обслуживающие своих сородичей еврейские элементы: резники «кошерного» мяса, торговки и торговцы специфическими еврейскими яствами – еврейской колбасой, гусиным жиром, традиционными сладостями и т.д. Только изменившийся после революции 1918 года быт разогнал весь этот люд. По плану реконструкции Москвы весь квартал Зарядье должен претерпеть значительные изменения: старые дома будут снесены, спускающийся к Москве-реке берег будет поднят и вся местность вплоть до Варварки будет занята огромным, прекрасным новым зданием одного из наших государственных учреждений. Но это еще дело будущего.

Переселившиеся в Москву в 1870 году Шмелькины были принуждены поселиться в Зарядье. Там они сняли квартиру в так называемом Мурашовском подворье, где нашли много сородичей как из родного Шклова, так и из других городов Литвы и Белоруссии. В частности, Шмелькины там познакомились с семьями Эпштейнов и Дайцельманов. Это знакомство перешло в крепкую дружбу, которая потом продолжалась всю жизнь. В 1872 году все эти три семьи выбрались из мрачного Зарядья. Эпштейны и Дайцельманы поселились на Арбате, в Хлебном переулке, в доме, который несколько лет позже был куплен стариком Эпштейном. Шмелькины наняли себе квартиру в Колпачном переулке, на Маросейке, в доме владельца нотопечатни Юргенсона.

Дети этих семей были подходящего возраста и маленькая Анна Шмелькина нашла в своей однолетке Лизе Дайцельман и в дочерях Тимофея Моисеевича Эпштейна крепких подруг. Девочки взаимно дополняли друг друга. Резкая, живая Анна становилась сдержаннее в обществе рассудительной и спокойной Лизы Дайцельман, а последняя и девочки Эпштейн охотно подчинялись инициативе своей бойкой подруги. Когда пришла пора ученья, девочек почти одновременно отдали в пансион г-жи Эвениус, впоследствии пансион Пуссель, у Красных ворот, где обучалось много девочек среднего интеллигентского купечества. Еврейские семьи не зря выбирались из черты оседлости, в исконных русских районах их деятельность находила себе большое и более выгодное применение, и они добивались значительно большего благосостояния.

У Эпштейнов была родственная связь с еврейскими богачами Поляковыми. Родная сестра старика Эпштейна Моисея Тимофеевича была замужем за одним из братьев Поляковых – Самуилом, крупным петербургским дельцом, сыгравшим значительную роль в строительстве железнодорожных путей России; оно в 70-х годах прошлого столетия только начало развертываться. По просьбе Самуила Полякова его московский брат Лазарь Соломонович Поляков, владелец целого ряда крупных предприятий, предоставил старику Эпштейну и его двум сыновьям Тимофею и Ефиму должности, вполне обеспечивающие их безбедное существование. Моисей Тимофеевич стал главным управляющим ряда имений, которыми Поляков владел в Смоленской губернии. Тимофей Моисеевич был назначен коммерческим директором Московской резиновой мануфактуры, одним из основных акционеров которой был Лазарь Поляков, и, наконец, Ефим Моисеевич получил должность в одном из финансируемых Поляковым банков, кажется, в Петербургском Международном. В нем предопределилась дальнейшая карьера Ефима Эпштейна как банковского финансиста.

У Шмелькина такой богатой родственной поддержки не было и первые шаги его коммерческой деятельности дались ему нелегко. Не знаю, в связи с чем он на деньги, полученные от довольно состоятельного отца, начал небольшое дело по торговле чаем. Работал он в этой отрасли лет пять, дело давало небольшую прибыль, но Шмелькину развить его не удалось и когда перед ним открылась другая перспектива, когда ему предложили должность в частной банкирской конторе Вальдгейма, то он, как он сам позже признавался, с радостью уступил свое чайное дело своему приятелю Вульфу Высоцкому. Последний оказался либо более счастливым, нежели Шмелькин, либо более умелым и широко развил свое дело. Через несколько лет фирма «Высоцкий и Гоц» – Гоц был зятем Высоцкого – стала одним из крупнейших чаеторговцев России, делала миллионные обороты. На бланках фирмы «Высоцкий и Гоц» до самой ликвидации ее Октябрьской революцией сохранился установленный первоначальным владельцем фирмы Шмелькиным штамп – лодочка, груженная чаем, с сидящими в ней тремя китайцами. Вульф Высоцкий всю жизнь оставался другом Шмелькина и часто в шутку повторял, что шмелькинские три китайца привезли счастие его фирме.

Со своей стороны Шмелькин оказался на месте в банкирской конторе. Через пару лет владелец предложил ему заведование ею. Дело пошло блестяще и Шмелькин кроме очень значительного жалования получал еще изрядные суммы в виде процентного отчисления от прибыли. Этот приток средств оказался весьма кстати, все растущая семья требовала больших расходов, а Шмелькин и его домашние совершенно не умели жить экономно.

Анна Шмелькина между тем подросла и превратилась в стройную девушку-шатенку, небольшого роста, очень смуглую с неправильными, но не некрасивыми чертами лица и очень живыми и умными карими глазами. Она была большой умницей, бойкой и веселой, и к тому же имела дар острого словца. Ее ближайшие подруги Лиза Дайцельман и Рая и Роза Тимофеевны Эпштейн души в ней не чаяли. В первые годы жизни этих трех семей в Москве, когда благосостояние Шмелькина значительно уступало материальным средствам Эпштейнов и Дайцельманов, подруги делали все что могли, чтобы не задевая самолюбия Анны и в особенности Германа Анисимовича дать возможность девушке принять участие в их богатой жизни. Они приглашали Анну гостить у них на даче, где она стала проживать по месяцам, привлекали ее к участию в уроках французского языка и музыки, брали ее с собой в театры и на концерты и т.д. Анна платила им искренней признательностью, так как она всей душой рвалась к веселой светской жизни, жизни ее более богатых подруг, которую ее отец не мог сначала ей предоставить.

Все четыре девушки пользовались большим успехом у знакомой мужской молодежи и одна за другой они стали невестами. Первой пошла под венец Лиза Дайцельман. Она и ее друг детства Ефим Эпштейн давно любили друг друга и, когда Ефим Моисеевич получил должность в Петербургском Международном Банке и стал самостоятельно зарабатывать, всем стало ясно, что он должен жениться на Лизе. Это событие было тем более желательно, чтобы несколько смягчить, развеять тяжелое настроение Дайцельманов в связи с постигшим их в 1893 году ударом судьбы – убийством отца Лизы Самуила Дайцельмана во время еврейского погрома в Нижнем Новгороде.

Дайцельман приехал в Нижний случайно, по какому-то своему служебному делу, несчастливо попал в самый центр толпы громил и был убит на месте. Это был первый еврейский погром в России; он, как и все последующие, был организован русской полицией. Я не знаю, какими именно событиями нижегородский погром был вызван, но его инсценировка, как и инсценировка последующих еврейских погромов, была для всех ясна. Полиции надо было на кого-то гнев народный и его легче всего было направить на беззащитных евреев. По окончании погрома полиция установила по имеющимся в кармане документам личность Самуила Дайцельмана; служебной телеграммой известила его семью в Москве и предложила получить труп убитого. Эту печальную миссию взял на себя друг покойного Герман Анисимович Шмелькин; и он же взял на себя опекунство над оставшимися сиротами тремя детьми покойного – Елизаветой 20-ти лет, сыном Бенционом 19-ти лет и младшей дочерью Миррой 15-ти лет.

Как уже было упомянуто, брак Елизаветы Моисеевны с Ефимом Эпштейном несколько разрядил создавшуюся горестную обстановку. Поляковское акционерное общество недвижимых имуществ, в котором служил покойный Самуил Дайцельман, назначило семье пенсии: вдове – пожизненную, дочерям до замужества, а сыну до совершеннолетия. Пенсии были небольшие, но они обеспечивали от нужды. Через примерно год после свадьбы Елизаветы Самуиловны вышли одна за другой замуж дочери Тимофея Моисеевича Эпштейна – Рая и Роза.

Рая вышла замуж за проживавшего в Вене дальнего родственника Эпштейнов Адлера. Не знаю, чем он вообще занимался и что это был за человек, но в 1917-1918 году я услышала от Эпштейнов, что Адлер стал одним из вождей шютцбундовцев и что он и его жена играли значительную роль в коммунистическом движении в Австрии. Позже до меня дошли слухи, что после подавления движения семье Адлер примерно в 1925 году удалось эмигрировать в Америку. Дальнейшая их судьба мне неизвестна.

Вторая дочь Тимофея Моисеевича Эпштейна Роза была вскоре после замужества сестры Раи сосватана за некоего Ромма, совладельца издательства еврейской литературы и типографии фирмы «Братья Ромм» в городе Вильно. Я слышала от родных, что замужняя жизнь Розы была очень счастливой; ее муж оказался культурным и порядочным человеком. Денежных средств у семьи было достаточно, детей у них не было. Роммы по несколько раз в год ездили за границу, побывали и в Лондоне, и в Париже, уже не говоря о Германии, где у фирмы были деловые связи. В Вильно у них был открытый дом, где собиралось лучшее, наиболее интеллигентное еврейское общество. Так они согласно прожили лет десять, но в 1910 году Ромм простудился, заболел воспалением легких и умер, оставив сравнительно молодую вдову – Розе Тимофеевне в это время было только 35 лет. Она не захотела выйти второй раз замуж, а перебралась в Москву, где жила вся ее родня, и беззаботно жила там вплоть до революции 1918 (?) года, которая, национализировав фирму «Братья Ромм», лишила ее получаемого ежегодно значительного дохода. Жизненный уклад пришлось радикально изменить, но Роза Тимофеевна не пала духом. Она была культурным и вместе с тем энергичным человеком. Она продала оказавшуюся излишней после уплотнения квартиры мебель двух комнат, перебралась в оставленную ей одну комнату из ее бывших трех и поступила на работу в помещающуюся вблизи ее квартиры библиотеку имени Ломоносова. Там благодаря полученному образованию, высокому культурному уровню и знанию иностранных языков – немецкого и французского – Роза Тимофеевна оказалась весьма полезным работником и, несмотря на свой уже преклонный возраст она до сих пор продолжает там работать.

Последней из четырех подружек вышла замуж Анна Германовна Шмелькина. Она, во-первых, была менее миловидна, чем ее приятельницы, ее портила излишняя смуглость кожи и к тому же приданого у нее было меньше, а, во-вторых, она оказалась разборчивой невестой и крепко браковала предлагаемых сватами женихов. Наконец в 1885 году Анна Германовна вышла замуж за военного врача Александра Мироновича Гринкруга и уехала с ним в город Рязань, где тогда стоял его Великолуцкий полк.

Александр Миронович Гринкруг был родом из города Елизаветграда, теперь Первомайска бывшей Херсонской губернии. В начале царствования Александра Второго евреев принимали в Военно-медицинскую академию. Гринкругу удалось туда поступить. Курс он окончил к началу русско-турецкой войны и со своим полком был отправлен на фронт. Ему довелось проделать полевым врачом всю кампанию и по окончании ее он был награжден орденом святого Владимира с мечами и бантом. Этот орден давал своему носителю русское дворянство, но для еврея Гринкруга это дворянское звание было пустой надписью в документах, так как никакими дворянскими правами и привилегиями он, как еврей, пользоваться не мог. Единственное, что ему давало его дворянство – это повсеместное право жительства.

Итак, Анна Германовна оказалась полковой дамой. Оказалось, что эта роль вполне подходит к ней. Она от природы была умницей и умела ладить с людьми. Уже в Москве, в доме отца она отвыкла от еврейских форм быта, а в Рязани она быстро переняла офицерский уклад жизни, дружила с женами офицеров, принимала участие в клубных развлечениях. Живая и остроумная, Анна сумела заставить себя полюбить и считалась одной из видных полковых дам. У нее бывало высшее офицерство и даже сам губернатор. К этому времени дела папаши Шмелькина шли в гору, он уже ведал банкирской конторой Вальдгейма и мог посылать любимой дочери сначала ценные подарки, а затем и ежемесячно более или менее значительные денежные суммы, которые приходились как нельзя более кстати, чтобы подкрепить бюджет полкового врача.

Гринкруги прожили в Рязани года два, а затем Великолуцкий полк был переведен во Владимир, где для Гринкругов жизнь ничуть не изменилась. В 1893 году Александр Миронович вышел в отставку, прослужив полковым врачом 25 лет и выслужив полную пенсию – 100 рублей в месяц. Впоследствии эти сто рублей служили Александру Мироновичу его карманными деньгами, а жалование свое он целиком отдавал в распоряжение жены. Отставка Гринкруга была связана с тем, что его тесть Герман Анисимович Шмелькин, став во главе Московского Международного банка, предложил зятю место управляющего смоленским отделением банка. Должность эта требовала дельного, честного человека, каким безусловно был Гринкруг, и обеспечивала ему значительный оклад, в три раза превосходящий содержание полкового врача. Александр Миронович с радостью принял это предложение, а особенно рада была Анна Германовна, которая всегда мечтала о зажиточной жизни.

Большой любви к хозяйству у Анны Германовны не было, но организаторскими способностями она владела и дома она сумела поставить так, что семье жилось привольно и можно было принимать сослуживцев мужа. У нее было много врожденного вкуса и в квартире Гринкругов было уютно без мещанских затей. Одной из отличительных способностей Анны Германовны было умение одеваться и любовь к этому. Для нее было исключительно важно одеваться к лицу и на это она денег не жалела. Я помню, например, такой ее разговор. Одна из ее знакомых дам жаловалась, что ей не хватает денег, чтобы заказать себе платье. «Я этого не понимаю», – сказала Анна Германовна. «Вы просто не так делаете, как надо. Когда 20-го числа ваш муж приносит вам жалованье (тогда жалованье выплачивали 20-го числа), вы должны сейчас же идти к портнихе и заказать то, что вам нужно. Это первое дело, а если после в хозяйстве будут недохватки, то вы как-нибудь перебьетесь до следующего 20-го числа, а платье у вас будет».

Такого порядка в отношении своих туалетов Анна Германовна держалась всю жизнь: она была всегда хорошо одета «по моде и к лицу» и притом с большой тщательностью. Если прибавить к этому, что Анна Германовна, как и вся шмелькинская семья, отличалась исключительной любовью к чистоте, чистоплотностью, доходящей до педантизма, то ясно, что она всегда имела привлекательный вид. За все долгие годы нашего с нею общения – 1902-1925 – я ни разу не видела Анну Германовну непричесанной или даже растрепанной. Ее негустые, рано поседевшие волосы – уже к сорока годам у нее вся голова стала серебрянной – были всегда аккуратно уложены и почти всегда даже завиты.

Что было за этой привлекательной внешностью? Да почти ничего не было ни плохого, ни хорошего. Анна Германовна не была ни добра, ни зла; она не была ни плохой матерью, ни хорошей. Ее жизнь сложилась так счастливо, что от нее много не требовалось. Она в первые десять лет брака благополучно родила мужу четырех сыновей. Для них нанимались кормилицы, няни, затем всякого рода учительницы и даже (когда Александр Миронович стал управляющим смоленским отделением Международного банка) гувернер-француз. Мальчики в надлежащее время поступали в гимназию, а по окончании ее – в университет, но все это шло само собой без деятельного участия Анны Германовны. Налаженный дореволюционный распорядок позволял жизни идти самотеком и таким образом вся инициативность Анны Германовны была направлена в первую очередь на ее внешность, а затем на светскую жизнь и благопристойный вид ее квартиры.

Я еще ничего не сказала ни о муже Анны Германовны, ни об их взаимоотношениях. Александр Миронович был очень неглупый человек со спокойным выдержанным характером. На Анне Германовне он женился вторым браком. Первая его жена (он на ней женился тотчас же по окончании Военно-медицинской академии) прожила с ним очень недолго и умерла, не оставив ему детей. Провдовев лет пять, он женился вторично, причем Анна Германовна была на 15-18 лет моложе его. Служебные обязанности – сперва в качестве полкового врача, а с 1890 года в качестве управляющего смоленским отделением банка – отнимали у Александра Мироновича большую часть его времени. В его распоряжении оставались лишь вечера, которые он по большей части проводил в клубе, где у него составилась своя компания преферансистов. Кроме того, он широко пользовался богатой клубной библиотекой. Дома он получал лучшие русские журналы «Русскую мысль» и «Русское богатство», которые он ставил себе долгом прочитывать от доски до доски. Он...